Элизабет Чадли поправила маску, подходя ко входу в оперный театр. Из великолепного здания её манил мерцающий свет свечей в люстрах: внутри начинался маскарад. Озорной Арлекин, стайка возбуждённых пастушек и несколько домино — гостей в традиционных маскарадных плащах с капюшонами — протиснулись мимо неё, спеша присоединиться к веселью.
Окинув взглядом их костюмы, Чадли вполне могла усомниться в собственном выборе наряда. Она предстала в образе Ифигении — знаменитой героини древнегреческих мифов, принесённой в жертву богам во время Троянской войны, — и с помощью популярной актрисы Сюзанны Сиббер превратилась в по-настоящему эффектную фигуру. Её маскарадный костюм должен был взорвать представления Лондона XVIII века о платье и приличиях: он открывал куда больше, чем скрывал.
Ещё несколько шагов — и Чадли оказалась совсем близко к двери. Несомненно, нервы её были на пределе. Возможно, думала она, теперь она начинает понимать, что чувствовала Ифигения в последние, страшные мгновения перед своей судьбой.
Однако если Ифигения была невинной жертвой прихотей богини Артемиды, то тревога Чадли была целиком её собственной заслугой. Этот выбор она сделала сама. Но правильным ли он был? Если всё пойдёт не так, она могла лишиться должности фрейлины при дворе принцессы Уэльской.
Хотя Чадли была в маске, конечной целью её рискованного шага было именно узнавание. Когда её личность раскроется, её репутация и положение либо будут безжалостно принесены в жертву на алтаре маскарада, либо обретут бессмертие, закрепив за ней место в высшем обществе. Если её и одолевали сомнения, отступать нужно было сейчас: стоило ей переступить порог Королевского театра, пути назад уже не оставалось.
Чадли предъявила билет и смело вошла в плотную толпу. Вскоре головы начали поворачиваться в её сторону, а оживлённые разговоры стихали до шёпота. Все задавали одни и те же вопросы: «Кто это?» и «ЧТО на ней надето?» Прикрытая лишь прозрачным газовым верхом и длинной струящейся юбкой, Чадли выставила грудь напоказ всем присутствующим, тогда как лицо её оставалось скрытым под маской. Она чувствовала, как бесчисленные взгляды поглощают и разглядывают её, пока она двигалась через фойе в сам театр.
Среди ошеломлённых зрителей были общественная реформаторша Элизабет Монтегю и друг детства Чадли, знаток маскарадов Хорас Уолпол. Оба были совершенно поражены дерзостью фрейлины, которая, как заметил Уолпол, была «так обнажена, что её можно было принять за Андромеду». Монтегю вспоминала, что «платье мисс Чадли — или, скорее, её раздетость — было примечательным».
Влюблённый король
Однако не все присутствующие были ослеплены Чадли с обнажённой грудью. Августа, принцесса Уэльская, настолько встревожилась видом своей фрейлины, что подошла к Чадли с шалью, но та быстро сбросила её с плеч. Остальные фрейлины — хотя сами они не отличались особой чистотой или целомудрием — «были так оскорблены, что не разговаривали с ней» весь вечер.
Это неодобрение могло оказаться роковым для будущего Элизабет при дворе Августы, если бы она не привлекла внимание пожилого мужчины в «старомодном английском костюме». Под маской скрывался не кто иной, как король Георг II, всю жизнь покровительствовавший маскарадам — и совершенно очарованный Чадли. Её рискованное платье привлекло его внимание; её искрящееся обаяние и острый ум удержали его. В самом деле, Георг II был настолько пленён Чадли, что она стала его любимой фавориткой и получила желанное место в его ближайшем кругу.
Чадли не просто приобрела известность среди модной элиты — она в одночасье стала сенсацией. В дни и недели после маскарада рассказы и гравюры с изображением её скандального наряда заполнили газеты и витрины печатных лавок. По Лондону разошлось по меньшей мере шесть разных изображений Чадли — и её обнажённой груди, — а насмешливые стихотворные строки передавали то сочетание юмора, дерзости и скандала, которое она воплотила в образе Ифигении.
Одно это необычайное появление в Королевском театре принесло Элизабет Чадли статус, связи и славу. Позднее в жизни она удостоится множества прозвищ и титулов, среди них — герцогиня, графиня и, после повторного брака при живом первом муже, двоемужница. Но мало кто забудет тот вечер, когда она превратила себя в Ифигению. Она взяла от маскарада всё, что могла, и использовала это пространство элиты, чтобы бросить вызов общественным нормам и представить себя и свою сексуальность на собственных условиях. Тем самым Чадли обеспечила себе прочное место в более широкой культуре маскарада.
Невероятная популярность
К тому времени, когда в 1749 году Элизабет Чадли заставляла сердца биться чаще, а языки — болтать без умолку, маскарад уже не просто стал модной частью лондонского сезона: он проник в более широкую британскую культуру — в театр, литературу, искусство и печатную продукцию.
Хотя в начале XVIII века на южном берегу Темзы маскарад стартовал неуверенно, он стал невероятно популярен в своём новом доме — Королевском театре на Хеймаркет — под внимательным руководством швейцарского импресарио и управляющего оперным театром Иоганна Якоба Хайдеггера. Хайдеггер превратил это европейское придворное развлечение в коммерческое предприятие: продавал билеты и использовал прибыль, чтобы финансировать свои постановки.
Билеты на это грандиозное развлечение можно было купить — а значит, формально оно было доступно всем, — но непомерные цены означали, что позволить себе его могли лишь представители самых высоких слоёв лондонского общества. Дополнительные расходы на маскарадный костюм и транспорт — будь то портшез или карета — создавали ещё одно финансовое препятствие для людей среднего и нижнего положения.
Разумеется, такие траты мало беспокоили beau monde — «светское общество», состоявшее из знати, джентри (нетитулованного дворянства и землевладельческой элиты), а также избранного круга модных актёров, художников и купцов. Вскоре они уже выставляли напоказ свои привилегии, богатство и вкус на элитной сцене, которую предоставлял маскарад.
Участник сам решал, прийти ли ему в образе какого-нибудь персонажа, надеть расшитое драгоценностями платье или набросить плащ-домино поверх обычной одежды, но маска была обязательной. В конце концов, именно маска дала маскараду его название, и именно она отличала маскарад от других популярных видов собраний — балов, ридотто (платных увеселительных вечеров с музыкой и танцами) и празднеств.
Именно это удовольствие от раскрытия личности помогло превратить маскарад в культурный феномен. В эпоху, когда всё больше людей получали доступ к потребительским товарам и местам досуга, маскарады идеально совпали с георгианской любовью к зрелищности, самопоказу и модности. Столичный свет использовал их как место встреч, где можно было подтверждать своё превосходство через материальную демонстрацию богатства. Поэтому главным свойством этих элитных собраний становилась не маскировка, а узнавание.
И эти собрания захватывали воображение британцев из самых разных социальных слоёв. Те, кто не мог позволить себе попасть на маскарад, всегда могли присоединиться к толпам, заполнявшим путь к оперному театру за несколько часов до начала события, или наблюдать за происходящим как платные зрители с галереи театра. Некоторые даже баловали себя многочисленными сувенирами — от фарфоровых фигурок и носовых платков до гравюр, — которые выпускались, чтобы извлечь выгоду из маскарадной моды.
Как стать мастером маскировки
10 правил, чего делать и чего не делать на маскараде
1. Не опаздывайте!
Дороги к Королевскому театру могут быть забиты зрителями, политическими толпами и другими любителями веселья. Поэтому, едете ли вы на маскарад в портшезе или карете, заложите как минимум час на дорогу.
2. Не забудьте приглашение
Убедитесь, что ваш билет готов к проверке у входа. До прибытия вам нужно будет подписать его своим именем и скрепить воском — иначе караульные вполне могут отказать вам во входе.
3. Одевайтесь так, чтобы произвести впечатление
С того момента, как вы отправляетесь на маскарад, вы оказываетесь на виду у всех. Ослепительный, дерзкий или благопристойный — ваш костюм демонстрирует ваш статус, вкус и богатство. Так используйте его с максимальной выгодой для себя.
4. Откажитесь от чёрного домино
Этот безликий плащ — настоящая напасть маскарада: его одинаково презирают импресарио, другие участники в масках и газеты. Он быстро даёт маскировку тем, кому не хватает воображения, но развевающийся плащ, треуголка и маска баута создают скорее мрачность, чем блеск.
5. Соблюдайте приличия
Хотя маска может защитить вас от немедленного узнавания, вы всё равно обязаны подчиняться общественным ожиданиям своего времени — прежде всего вежливости и учтивости. Если вас поймают на драке, оскорбительной брани или дурном примере для слуг и официантов, вас немедленно выведут.
6. Узнайте королевскую особу
Маскарад — любимое развлечение нескольких монархов, включая Георга I, Георга II и Кристиана VII, короля Дании. Принц Уэльский, будущий Георг IV, пожалуй, самый страстный королевский любитель маскарадов: его часто можно встретить с накладными носами и в ярких плащах-домино.
7. Будьте в лучшей форме
Маскарад — не место для тех, у кого быстро заканчиваются силы: от вас будут ждать, что вы будете пировать, танцевать и сплетничать всю ночь напролёт. Двери театра открываются около девяти часов вечера, а веселье часто продолжается и после того, как часы пробьют четыре утра.
8. Войдите в роль
Вдохновение для костюма можно найти повсюду — в театре, литературе, искусстве, истории и мифологии, не говоря уже о складах маскарадных костюмов. Что бы вы ни выбрали, обязательно оживите своего персонажа — будь то озорной Арлекин, скромный квакер или назойливый дьявол.
9. Приходите на пустой желудок
Буфетные столы ломятся от самых роскошных лакомств — цукатов, фруктов и мороженого, — а вино, оршад (сладкий сироп) и игристые напитки будут литься всю ночь.
10. Не забудьте надеть маску!
Но выбирайте с умом. Восковые маски могут обеспечить убедительную маскировку, однако они пахнут резко и липнут к коже. Шёлковая маска или маска из папье-маше может оказаться лучшим выбором, когда вино польётся рекой, а жара в оперном театре станет нарастать.
Логово разврата
Однако далеко не все были очарованы тем, что разворачивалось в Королевском театре. По мере того как популярность маскарада росла, увеличивалось и число его критиков. Епископ Лондона Эдмунд Гибсон, известный писатель и магистрат Генри Филдинг, а также сатирический гравёр Уильям Хогарт — все они выступали против этого развлечения. Они утверждали, что маскарад был логовом разврата, а его дальнейшее существование в Лондоне приведёт к социальным потрясениям и неисправимому состоянию национальной безнравственности.
Хогарт, считавший маскарад воплощением развращающей и разъедающей силы итальянского искусства и культуры, резко высмеял это развлечение и его покровителей в двух своих ранних гравюрах, выполненных по собственной инициативе: «Маскарады и оперы, или Дурной вкус города» и «Билет на маскарад». К этой теме он будет возвращаться на протяжении всей карьеры: в более поздних работах «Карьера проститутки» и «Модный брак» он использовал билеты на маскарад, маски и костюмы, чтобы прямо связать это развлечение с проституцией и пороком.
Но критика почти не мешала маскараду превращаться в самое дорогое и экстравагантное развлечение георгианского Лондона. Тем временем участники маскарадов черпали вдохновение для костюмов из всё более разнообразного круга источников.
- Читайте также: Мистификации эпохи Просвещения: 8 обманов Британии
Британская империя стремительно росла на протяжении XVIII века, и по мере того как в Лондон попадали новые культуры, народы, продукты и моды, участники маскарадов всё чаще выбирали костюмы с по-настоящему глобальными влияниями. На маскараде короля Дании в 1768 году белые гости появлялись в образах набобов — чиновников Ост-Индской компании, «китайцев», порабощённых людей и множества других «персонажей».
Мисс Китти Кембридж и её дуэнья миссис Агнета Йорк, обе пришедшие в индийских костюмах, вспоминали, что среди самых занимательных и любопытных персонажей того вечера были «мисс Пелем, [которая] была черномавританкой», и актёр мистер Мендес, одетый как «чёрный раб». Он «очернил кожу и надел шерсть с большим правдоподобием; на шее у него было бриллиантовое ожерелье, производившее очень хороший эффект». По сведениям The Gentleman’s Magazine (британского ежемесячного журнала XVIII века), Мендес был одет в образе Манго — порабощённого работника из новой комической оперы «Замок» (The Padlock).
Такие костюмы были характерной чертой маскарадов на протяжении всего столетия и часто уже на следующий день появлялись в письмах и газетных отчётах. Однако подобное расовое перевоплощение работало исключительно в одном направлении. Белые участники маскарада могли выбирать образы людей со всего мира — от жителей тихоокеанских островов до коренных американцев, — тогда как от людей цвета кожи, отличного от белого, ожидали, что они будут наряжаться другими людьми цвета кожи или нейтральным персонажем-домино.
Джулиус Субиз, бывший порабощённый слуга афро-карибского происхождения, часто посещал маскарады в образе Манго. В сочетании с его склонностью к броской одежде это привело к тому, что в массовой культуре его стали называть «Манго-макарони».
В полувымышленном, полуфактическом романе «Ночные увеселения» (Nocturnal Revels) Субиз якобы планирует выбелить лицо и надеть маскарадный костюм султана. Знакомый немедленно отвергает эту идею и предлагает выбрать костюм, более подходящий к цвету лица Субиза. В большинстве случаев, таким образом, маскарад скорее укреплял, чем оспаривал негативные стереотипы и более широкие колониальные структуры власти.
Гендерные границы
Но когда британская элита собиралась в Королевском театре, в центре внимания оказывались не только расовые границы. После прогулки по сцене оперного театра миссис Йорк и её подопечная сообщали, что «самыми искусными масками были две старухи». Одна из этих женщин на самом деле была мужчиной — Генри Сеймуром-Конвеем. Известный умением убедительно играть персонажей, Конвей часто переодевался в одежду другого пола: он одновременно обыгрывал представления о женоподобии и стилизовал себя то под модных дам, то под сварливых старух.
Годами ранее Конвей приложил немало усилий, чтобы изобразить герцогиню Манчестерскую: он искал её в театре и других публичных местах, чтобы изучить её манеры и речь. Хотя найти её ему не удалось, Конвей всё же сумел создать убедительный женский образ, надев «свободное платье-сак и чёрную шёлковую маску», а также павлиньи перья, взятые «из гардероба моей сестры Дженни, который я без стеснения перерыл».
Если мужчины могли одеваться женщинами, то и женщины могли одеваться мужчинами: они принимали образы маркизов и пажей или надевали мужской чёрный домино и треуголку. В 1771 году «знаменитые красавицы» модной элиты, миссис Кру и её подруга миссис Бувери, «были одеты мужчинами; позаимствовав лихие щегольские шляпы у своих друзей и покровителей, они выглядели столь же хорошо — и столь же мужественно, как и они!» Этот двусмысленный комплимент льстил дамам, одновременно высмеивая мужчин из их политического кружка — прежде всего Чарльза Джеймса Фокса, будущего министра иностранных дел Великобритании, и его коллег-вигов.
Гигантские перья
Игра с гендером выражалась и в символическом костюме — особенно ярко в 1775 году, когда мужчина и женщина появились в Королевском театре, нарядившись деталями гардероба друг друга. Женщина была в «очень большой паре бриджей, доходивших от её ног до макушки, где был закреплён пояс, увенчанный огромным пучком страусиных перьев». Её спутник-мужчина щеголял в «нижней юбке, покрывавшей всю его фигуру, с герцогской короной, украшенной драгоценностями, на голове».
Эта пара, должно быть, представляла собой странное зрелище, но в их необычном костюме был свой расчёт. Их наряды задумывались как сатира на герцога и герцогиню Гордон — влиятельную шотландскую пару, чей брак, по-видимому, не соответствовал общественным нормам. В патриархальном мире герцогиня была известна в светских кругах как женщина весьма властная. Именно она, как язвительно показывали костюмы, «носила бриджи» в этих отношениях.
К тому времени, когда мнимые герцог и герцогиня Гордон сделали своё незабываемое появление в Королевском театре, оперный театр уже терял монопольное положение в мире маскарадов. В начале 1770-х годов серьёзными соперниками стали Carlisle House на Сохо-сквер и Пантеон на Оксфорд-стрит: обе площадки отвлекали внимание участников маскарадов и их деньги от Хеймаркет.
Чтобы сохранить покровительство элиты — и привлечь новых клиентов из числа стремившихся к возвышению средних слоёв, — Королевскому театру приходилось действовать изобретательно и конкурентно. Снижение цен на билеты, проведение маскарадов в венецианском стиле и предложение частных лож для ужинов представителям высших кругов на какое-то время помогли удержать маскарад на плаву. Но к концу века вкусы элиты начали меняться. Визуальная демонстрация статуса постепенно теряла привлекательность, поскольку блеск знати и джентри в глазах некоторых оказался потускневшим из-за проникновения в их круги социальных «низших».
На протяжении Викторианской эпохи маскарады отступили в городские особняки, превратились в костюмированные балы и стали преимущественно занятием среднего класса, тогда как аристократия утратила к ним интерес и начала искать развлечения в других местах.
Некогда блистательный и скандальный георгианский маскарад вскоре отошёл на периферию, но его наследие никуда не исчезло. Узнавание, мода и самопоказ по-прежнему остаются заметными составляющими костюмированных вечеринок и культуры знаменитостей, а сам маскарад продолжает захватывать воображение в романах, фильмах и исторических драмах. Способность маскарада отражать, поддерживать и оспаривать более широкие напряжения и структуры власти — в сочетании с его репутацией пространства роскоши и интриги — делает его столь же актуальным в XXI веке, как и в тот вечер, когда Элизабет Чадли вошла в Королевский театр и произвела сенсацию.
